После свержения режима Саддама ХУСЕЙНА в Ираке впервые к власти пришли шииты. Для справки: с момента образования независимого государства в 1921 году и до 2003 года страной управляло суннитское меньшинство. Сначала власть принадлежала династии ХАЩИМИТОВ (до 1958 года), затем её сменили республиканские авторитарные режимы. На протяжении всего этого периода шииты и курды сталкивались с серьёзными притеснениями и жёсткими репрессиями.
После падения диктатуры «Баас» в новых геополитических условиях шииты получили возможность взять своего рода исторический реванш и занять ключевые позиции во власти. Однако им пришлось разделить управление страной с курдами и суннитами: в соответствии с достигнутыми договорённостями пост премьер-министра должен занимать шиит, президента — курд, а спикера парламента — суннит.
Тем не менее соседнему Ирану удалось добиться того, что пост премьер-министра — фактического руководителя исполнительной власти Ирака — почти всегда занимают политики, лояльные Тегерану или, по крайней мере, не выступающие открыто против его интересов.
Результаты парламентских выборов в Ираке в ноябре 2025 года показывают, что потенциал для сохранения иранского влияния в иракской политике остаётся значительным. Однако эта победа носит скорее стратегический характер, чем означает полный и безусловный контроль.
Выборы, прошедшие 11 ноября 2025 года, ознаменовались возвращением к пропорциональной системе голосования, что способствовало консолидации шиитских сил, ориентированных на Тегеран. Коалиция «Координационный совет», объединяющая проиранские шиитские партии и политические крылья связанных с Ираном ополчений, обеспечила себе около 119 мест в парламенте из 329, что позволило ей провозгласить себя крупнейшим блоком. Это укрепило позиции Ирана в формировании правительства: премьер-министр Мохаммед ас-СУДАНИ, чья коалиция «Восстановление и развитие» набрала наибольшее количество голосов (46 мест), уже интегрирован в этот блок, несмотря на его попытки балансировать между Тегераном и Вашингтоном. Явка избирателей выросла до 56% по сравнению с 43% в 2021 году, что отражает частичное восстановление доверия к процессу, хотя скептицизм среди иракцев остаётся высоким.
Стратегический аспект этой «победы» Ирана проявляется в нескольких ключевых моментах.
Во-первых, проиранские силы не получили абсолютного большинства (для формирования правительства требуется минимум 165 мест), что вынуждает их к переговорам с суннитскими и курдскими блоками. Например, Демократическая партия Курдистана (KDP) и суннитский блок «Таккадум» усилили свои позиции, что может дать им рычаги влияния на распределение министерских постов и политику в отношении ополчений.
Во-вторых, внутренние разногласия в шиитском лагере — такие как потенциальный разрыв СУДАНИ с радикальными элементами, поддерживаемыми Ираном, — создают риски для единства коалиции. Эксперты отмечают, что это может ослабить хватку Тегерана, особенно на фоне усилий США по разоружению проиранских милиций и ограничению их доступа к государственным контрактам.
В-третьих, региональный контекст играет решающую роль: недавние поражения «оси сопротивления» Ирана — поражение «Хезболлы» в Ливане, падение режима АСАДА в Сирии и война с Израилем и США в июне 2025 года — повысили геополитическую значимость Ирака, но одновременно усилили давление на Тегеран. Иран обвинил США во вмешательстве в выборы, подчеркивая свою озабоченность потерей влияния. В итоге, хотя Тегеран сохраняет контроль над ключевыми институтами через «легитимацию» своих прокси (включая контроль над министерствами и экономическими ресурсами), его позиции остаются уязвимыми и зависят от баланса сил внутри иракской элиты.
Для Ирака это означает продолжение «гибридной» политики, в которой внешние акторы — Иран, США, Турция — продолжают формировать внутренний ландшафт, но ни один из них не обладает полнотой влияния.
11 ноября в Ираке состоялись первые парламентские выборы после ухода из политики влиятельного религиозного лидера и политического деятеля Муктады ас-САДРА. Подсчёт голосов показал, что проиранские шиитские блоки добились наибольшего укрепления своих позиций за последние годы, подтвердив тенденцию, проявившуюся ещё в ходе предыдущих политических циклов. При необычно высокой для последних двух десятилетий явке избиратели южных шиитских провинций и Багдада обеспечили очевидное преимущество «Координационному совету» и его союзникам, вновь закрепив за ними статус ведущей силы в иракском политическом ландшафте.
Коалиция премьер-министра Мухаммеда ас-СУДАНИ «Восстановление и развитие» стала крупнейшей фракцией, получив 46 мест. За ней следует коалиция бывшего премьер-министра Нури аль-МАЛИКИ «Государство закона» с 29 мандатами. Шиитское консервативное движение «Ас-Садикун» под руководством Кайса аль-ХАЗАЛИ получило 27 мест, а организация Хади аль-АМИРИ «Бадр» — 18. Помимо этого, в пользу блока ас-СУДАНИ присоединились ещё 25–30 проиранских кандидатов, что усилило его положение в рамках широкой шиитской коалиции.
В целом поддерживаемые Ираном основные группы в Совете представителей контролируют около 145 мест из 329. Если прибавить к ним 18 мест «Альянса национальных государственных сил» во главе с Аммаром аль-ХАКИМОМ, совокупный ресурс шиитских сил достигает примерно 163 мандатов — порядка половины состава парламента. Это обеспечивает им значительное влияние на формирование правительства, не повторяя при этом тезисов о «доминировании», которые уже упоминались выше.
В ходе кризиса 2021–2022 годов блок Муктады ас-САДРА, располагавший 73 мандатами, фактически парализовал работу парламента и процесс формирования правительства. Этой ситуацией Иран сумел воспользоваться: в последующие годы Тегеран сосредоточился на том, чтобы укрепить связи между потенциальными союзниками и превратить их в устойчивый политический альянс, тогда как бойкот ас-САДРА вывел из игры одного из немногих акторов, способных нарушить единство шиитского лагеря.
В южных провинциях и шиитских районах Багдада «Координационный совет» практически не столкнулся с конкуренцией. В этом проявился эффект многолетней дипломатической и финансовой работы Ирана, который смог добиться лояльности ключевых групп на местах.
Однако более тщательный анализ внутриполитической ситуации показывает, что представление о «полном триумфе» шиитов является преувеличением. «Координационному совету» по-прежнему не хватает мандатов для самостоятельного формирования правительства, и он вынужден искать компромиссы.
Это означает, что создание нового кабинета, как и прежде, будет зависеть от длительных переговоров с суннитскими и курдскими блоками, без поддержки которых парламентское большинство остаётся недостижимым.
Суннитские партии под руководством Мухаммеда аль-ХАЛЬБУСИ «Таккадум» и Хамиса аль-ХАНДЖАРА «Азм» вместе располагают 76 мандатами, а курдские силы — Демократическая партия Курдистана — 26 мандатами, Патриотический союз Курдистана (15 мандатов) и ряд мелких курдских партий — в совокупности контролируют около 56 мест.
Даже внутри шиитского лагеря единство остаётся скорее ситуативным, чем идеологическим. Нури аль-МАЛИКИ открыто выражает недовольство возможным повторным назначением ас-Судани и уже предпринимает шаги, чтобы ограничить его влияние в будущей политической конфигурации.
Разногласия между фракциями «Координационного совета» затрагивают ключевые направления политики. Радикальные группы настаивают на жёсткой линии в вопросе вывода американских войск и считают, что давление администрации Трампа, направленное на ослабление связей Багдада с Тегераном и на ограничение проиранских вооружённых организаций, делает любые уступки недопустимыми.
После краха «оси сопротивления» в 2024–2025 годах (потеря Дамаска и резкое ослабление ливанского фронта) Ирак превратился для Ирана в последний крупный плацдарм регионального влияния на арабской земле.
Именно поэтому Тегеран сейчас избегает любых резких движений в Багдаде: внутренний раскол или новый политический кризис в Ираке стали бы для него стратегической катастрофой. Проиранские фракции, несмотря на успех на выборах, действуют максимально осторожно, стараясь не дать повода ни Вашингтону, ни местным оппонентам для эскалации.
В целом, парламентские выборы 2025 года вновь подтвердили способность Ирана сохранять вес в иракской политике. Для исторического контекста следует отметить, что до 2003 года влияние Тегерана в Ираке было минимальным: баасистский режим жестко подавлял любую активность шиитов и курдов. После свержения режима «Баас» шиитское большинство впервые смогло занять ключевые позиции во власти, что коренным образом изменило политический ландшафт страны.
После завершения выборов политический ландшафт Ирака выглядит относительно спокойным: не произошло массовых протестов, вооружённых столкновений или распада политических альянсов. Однако это спокойствие носит иллюзорный характер. История страны показывает, что именно после выборов начинается длительный политический процесс, который часто продолжается семь месяцев и более.
Выборы в Ираке следует рассматривать скорее как очередной раунд перераспределения влияния между шиитскими, суннитскими и курдскими центрами, чем как системную смену власти.
Результаты голосования 2025 года укрепили позиции «Координационного совета», внутри шиитского блока произошло перераспределение сил между различными фракциями, а среди суннитов и курдов наблюдались небольшие сдвиги в балансе. Тем не менее фундаментальные особенности иракской политики остались неизменными: привязка руководящих должностей к религиозной и клановой принадлежности (мӯҳасаса таифия), ведущая роль вооружённых формирований и значительное влияние внешних игроков. Эти характеристики в обозримом будущем будут продолжать определять политическую динамику страны.
В Ираке эта система работает следующим образом: правительственные посты, министерства и должности в госслужбе распределяются по конфессионально-этническим квотам с учётом численности каждой группы. В результате формируются «правительства национального единства», где партии ведут закулисные переговоры, зачастую не учитывая напрямую результаты голосования.
Таким образом, вместо масштабных реформ следует ожидать повторения знакомого сценария: длительные закрытые переговоры между политическими блоками, тактическая перестановка сил и сохранение существующего баланса, пока элиты не договорятся о перераспределении должностей и ресурсов. Как и в 2010, 2014, 2018 и 2022 годах, именно затянувшийся торг между ведущими блоками будет определять состав нового правительства, а не прямой выбор граждан.
Процесс формирования правительства, начавшийся сразу после объявления результатов выборов, уже в первые дни показал знакомые признаки напряжённости. Мухаммед ас-СУДАНИ, опирающийся на мандаты своей коалиции «Восстановление и развитие», объявил о готовности вести переговоры со всеми политическими силами, чтобы на основе согласованных решений создать максимально широкую коалицию. Такое заявление стало явным сигналом о стремлении премьера снизить зависимость от радикального крыла «Координационного совета».
Однако раскол внутри шиитского лагеря проявился очень быстро. Фракция Нури аль-МАЛИКИ «Государство закона» и блок Кайса аль-ХАЗАЛИ «Ас-Садикун» открыто выражают недовольство растущей самостоятельностью премьера. По данным ряда источников, в первые 48 часов после выборов на закрытых совещаниях «Координационного совета» обсуждались варианты отстранения Мухаммеда ас-СУДАНИ и выдвижения более лояльного к Тегерану кандидата — в частности, самого Нури аль-МАЛИКИ или лидера «Хашд аш-Шааби» Фалиха аль-ФАЯДА.
Со своей стороны, курдский блок действовал активно. Демократическая партия Курдистана (KDP) получила 26 мандатов, несколько снизив своё представительство по сравнению с выборами 2021 года (тогда у KDP было 31 место). Теперь партия настаивает на скорейшем избрании президента по своей квоте и одновременно требует решения ключевых вопросов: увеличения доли нефтяных доходов, выплаты зарплат бойцам «пешмерга» и уточнения статуса спорных территорий. Любые задержки с этими решениями могут ставить под угрозу весь политический процесс, что уже наблюдалось в прошлом.
Два ведущих суннитских лидера — Мухаммед аль-ХАЛЬБУСИ («Таккадум», 27 мандатов) и Хамис аль-ХАНДЖАР («Азм», 15 мандатов) — формируют коалицию, которая с учётом союзников и лояльных независимых депутатов контролирует более 70 мандатов. Их ключевыми требованиями для усиления позиций являются пост спикера парламента, ключевые министерские портфели и гарантии безопасности в суннитских провинциях. При этом около 19 мандатов, полученных мелкими партиями и независимыми кандидатами, также в значительной степени готовы к координации с аль-ХАЛЬБУСИ и аль-ХАНДЖАРОМ.
После завершения выборов в суд было подано более 400 жалоб на нарушения и фальсификации. Если Федеральный верховный суд начнёт их рассмотрение, окончательная ратификация результатов может задержаться до конца декабря 2025 года или даже до января 2026 года, повторяя сценарий 2021 года.
Если Мухаммед ас-СУДАНИ сохранит пост премьер-министра, его прагматичный курс получит продолжение: будет сохраняться активное привлечение инвестиций и экономических проектов из стран Персидского залива, одновременно обеспечивая бюджетное финансирование «Хашд аш-Шааби» (около 3 млрд долларов в год) и избегая резких конфликтов с проиранскими группировками. Именно этот баланс — между открытостью к арабским и западным партнёрам и сохранением лояльности Тегерану — остаётся главным инструментом ас-СУДАНИ для удержания власти и предотвращения внутришиитского раскола.
Давление администрации Дональда ТРАМПА, направленное на ограничение деятельности шиитских милиций («Катаиб Хезболлах», «Харакат Хезболлах ан-Нуджаба», «Асаиб Ахл аль-Хак» и других) и введение санкций против проиранских прокси-структур, противоречит интересам Тегерана и ограничивает его возможности влиять на иракскую политику напрямую. Специальный посланник США в Ираке Марк САВАЙЯ усиливает давление на «Координационный альянс», требуя исключить проиранских кандидатов из премьерства и ключевых министерских постов, что вынуждает блок искать «консенсусного» кандидата, балансирующего между Тегераном и Вашингтоном.
Иран через «Корпус стражей исламской революции» (КСИР, IRGC) и своих политических советников в Багдаде продолжает продвигать противоположный нарратив, настаивая на сохранении единства внутри существующей политической архитектуры.
Внешняя политика Ирака, вероятно, будет характеризоваться углублением отношений с арабскими государствами региона, в то время как значение Ирана как «жизненно важного коридора» для Ирака сохранится.
Небольшие, но важные изменения могут произойти, если ас-СУДАНИ сохранит пост премьер-министра в рамках более инклюзивной коалиции. Это потенциально ослабит влияние консервативных фракций и создаст возможности для прагматических соглашений по ключевым вопросам, включая статус спорных территорий и модель федерализма.
Более прочная поддержка в парламенте позволит ас-СУДАНИ вести переговоры с США в сфере безопасности с большей уверенностью: ускорять процесс вывода иностранных контингентов и связывать американскую помощь с подчинением «Хашд аш-Шааби» государственным институтам.
Несмотря на это, серьёзные риски сохраняются: внутренние столкновения между фракциями правящей коалиции или выход суннитских и курдских блоков могут вновь привести страну в политический тупик, что способно подорвать доверие населения и спровоцировать новые массовые протесты. Как отмечают аналитики, без глубокого реформирования избирательной системы политическая система будет продолжать воспроизводить существующие модели власти.
Иракская политическая система является классическим примером элитарного сектантского распределения власти, где результаты парламентских выборов являются лишь отправной точкой для длительных переговоров между лидерами шиитов, суннитов и курдов о распределении ключевых постов и ресурсов по этно-конфессиональным квотам.
Реальное перераспределение власти происходит не на избирательных участках, а в ходе закрытых межэлитных переговоров в рамках системы привязки руководящих должностей к этнической и религиозной принадлежности. Таким образом, несмотря на формальное завершение выборов, основная политическая игра лишь начинается.
Главными игроками остаются Нури аль-МАЛИКИ, Масуд БАРЗАНИ, Мухаммед аль-ХАЛЬБУСИ, лидеры ключевых шиитских милиций и посол Ирана. В текущем раунде переговоров явным фаворитом выступает Мухаммед ас-СУДАНИ, однако его позиции могут существенно измениться до официального голосования в парламенте, намеченного не позднее января–февраля 2026 года.
В целом, политический курс Ирака после этих выборов радикально не изменится: голосование укрепило существующий элитарный консенсус и обеспечило продолжение системы коалиционного управления под влиянием шиитского блока.
Сохранение Мухаммеда ас-СУДАНИ на посту премьер-министра может придать политической системе некоторый технократический импульс, однако из-за институциональных ограничений и влияния внешних акторов существующая гибридная государственная структура сохранится.
В конечном итоге, выборы 2025 года ещё раз подтверждают: иракская «демократия» остаётся сильно контролируемым процессом, где сценарий пишется не на улицах Багдада и избирательных участках, а в закрытых кабинетах, где старая элита, лидеры шиитских милиций и их иностранные покровители продолжают делить власть по привычным правилам — неизменными остаются и механизмы, и распределение победителей и проигравших, среди которых традиционно оказывается иракский народ.
Василий ПАПАВА, иранист, эксперт по Ближнему Востоку.
Авторская версия на грузинском языке доступна на портале Geo First.
