Составляющие около 10% населения Сирии курды десятилетиями сталкивались с системной дискриминацией и жесткой политикой арабизации. В эпоху правления партии «Баас» — сначала при Хафезе аль-АСАДЕ, а затем и при его сыне Башаре АСАДЕ — этот народ постоянно находился под гнетом репрессий. Одним из самых болезненных ударов по курдскому сообществу стала внеочередная перепись населения 1962 года в провинции Хасаке. По ее итогам десятки тысяч человек в одночасье лишились гражданства, получив унизительный статус «иностранцев» (аджнаби) или «незарегистрированных» (мактумин). Такое клеймо фактически лишило их будущего: они не могли владеть землей, занимать должности в госсекторе и были лишены самых базовых гражданских прав.
Подобное положение дел полностью устраивало Анкару, поскольку политическая маргинализация сирийских курдов служила надежным буфером, препятствуя росту курдского национализма на турецкой территории.
Тем временем внутри Сирии процесс ассимиляции принимал всё более жесткие формы: курдский язык был полностью изгнан из сфер образования и госуправления. Под запрет попали даже национальные праздники, включая Навруз, а на курдские земли вдоль границы с Турцией началось активное заселение арабских племен. Эта стратегия, известная как создание «Арабского пояса» (Hizām al-`Arabī), преследовала цель окончательно разрушить этническую целостность региона. В глазах официального Дамаска курды превратились в «пятую колонну» и прямую угрозу единству страны, что обернулось массовыми арестами и преследованием активистов.
К январю 2026 года тектонические сдвиги в сирийской политике окончательно вывели вопрос легитимации курдской автономии на передний план. На фоне краха режима Башара АСАДА, Автономная администрация Северной и Восточной Сирии (AANES, более известная как Рожава) сосредоточила усилия на главной цели: добиться твердых конституционных гарантий своего статуса в рамках новой государственной архитектуры. Несмотря на то что фактор турецкого давления и угроза военной интервенции по-прежнему остаются критическими рисками, курдские лидеры вступили в интенсивный диалог с переходным правительством. Их задача — раз и навсегда подвести черту под десятилетиями дискриминации и решить застарелую проблему «лиц без гражданства», восстановив историческую справедливость.
С началом гражданской войны в 2011 году курдское движение выбрало стратегию «третьего пути» — осторожную и прагматичную позицию, которая позволила им дистанцироваться как от режима АСАДА, так и от разрозненных оппозиционных фракций. Переломный момент наступил в 2012 году, когда из-за необходимости переброски сил на другие фронты подразделения АСАДА фактически оставили курдские районы на севере и северо-востоке страны. Воспользовавшись вакуумом власти, курдские отряды самообороны быстро установили контроль над этими территориями.
В итоге была провозглашена де-факто автономия — Рожава, что коренным образом изменило баланс сил в регионе и заложило фундамент новой курдской государственности.
Для Анкары эти события превратились в главный геополитический вызов десятилетия. Турецкое руководство поставило перед собой стратегическую цель: установить такой уровень контроля над северной Сирией, который полностью исключил бы превращение этих земель в тыловую базу «Рабочей партии Курдистана» (РПК). В глазах турецких властей молодая автономия выглядела не иначе как враждебный плацдарм, потенциально способный дестабилизировать ситуацию внутри самой Турции. Именно это глубокое недоверие спровоцировало жесткую цепную реакцию, заложив основу для многолетнего военного противостояния и череды крупномасштабных трансграничных интервенций.
Однако опасения Анкары выходили далеко за рамки чисто военных угроз. В основе новой административной системы легла идеология «демократического конфедерализма», базирующаяся на трудах Абдуллы ОДЖАЛАНА. Эта модель предложила альтернативный путь развития, опирающийся на экологию, радикальный феминизм и прямое народное самоуправление через коммуны.
Для Турции нейтрализация этого проекта превратилась в экзистенциальный вызов: сам факт существования Рожавы дискредитировал многолетние попытки Анкары решить курдский вопрос методами ассимиляции или силы. Подобный идеологический эксперимент у границ государства воспринимался как прямая угроза жестко централизованному устройству Турецкой Республики.
За практическое воплощение этой модели и ее физическое выживание отвечали военные структуры. Хребтом системы стали «Силы народной самообороны» (YPG) и «Женские силы самообороны» (YPJ), которые в 2015 году сформировали костяк «Сирийских демократических сил» (SDF).
SDF задумывались как многоэтническая коалиция, объединившая под общим командованием курдские отряды, арабские племена и другие местные ополчения. Выбрав борьбу против «Исламского государства»* (ИГИЛ)* в качестве приоритета, курдские формирования стали ключевым стратегическим союзником США. Это позволило им дистанцироваться от прямого участия в гражданской войне на стороне режима АСАДА или оппозиции, сосредоточившись на защите своих территорий и международной легитимации.
Под контролем SDF оказалось от 25 до 30% территории Сирии, охватывающих преимущественно северо-восток страны: провинции Эль-Хасака и Эр-Ракка, а также стратегически важные районы Дейр-эз-Зора и Алеппо. Эти земли стали настоящим экономическим фундаментом автономии, так как именно здесь сосредоточены ключевые природные богатства. Речь идет о 80–90% всех нефтяных и газовых запасов страны, включая Аль-Омар — крупнейшее месторождение Сирии. Обладание такой ресурсной базой не просто обеспечило курдам выживание, но и гарантировало им беспрецедентный уровень экономической независимости, позволяя диктовать свои условия в ходе политических переговоров.
Для Анкары ликвидация этой ресурсной базы стала приоритетной стратегической задачей. В Турции понимали: лишение курдов финансовых потоков от продажи нефти неизбежно подорвет их способность закупать вооружение и содержать полноценную армию.
Однако экономическая мощь региона не ограничивалась только углеводородами. Под контролем SDF оказались ключевые гидроэнергетические узлы на Евфрате, включая крупнейшую в стране плотину Табка. Кроме того, в руках курдов сосредоточились основные пахотные земли, превратившие регион в «хлебную корзину» Сирии. Таким образом, контроль над северо-востоком давал SDF мощнейший рычаг давления, поскольку от поставок хлеба и электроэнергии из этой зоны зависело выживание всей остальной части страны.
Сохранение этих стратегических активов и само выживание курдского проекта в регионе напрямую зависело от международной поддержки, и прежде всего — от партнерства с Вашингтоном.
Соединенные Штаты стали главным союзником курдов, обеспечивая им мощный «зонтик»: от массированных авиаударов и поставок вооружения до прямого присутствия американского контингента.
Эта поддержка была жизненно необходима для защиты населения от ИГИЛ*, однако сами американские дипломаты нередко характеризовали это партнерство как временное, транзакционное и сугубо тактическое. Пока курдские силы несли основные потери в боях против террористов, им приходилось одновременно держать фронт против регулярной армии Турции и ее прокси-сил, таких как «Сирийская национальная армия». Эти группировки, действуя при прямой поддержке Анкары, проводили одну военную операцию за другой, пытаясь физически ликвидировать курдскую автономию.
Для Анкары YPG всегда оставались лишь органическим сирийским филиалом «Рабочей партии Курдистана» (РПК) и прямой террористической угрозой национальной безопасности. Опираясь на этот нарратив, Турция инициировала серию масштабных военных интервенций, ключевыми из которых стали операция «Оливковая ветвь» в Африне (2018 год) и «Источник мира» (2019 год). Итогом этих кампаний стало создание так называемых «коридоров безопасности» под турецким контролем. Однако за военные успехи Анкары пришлось платить высокую цену: регион столкнулся с тяжелейшим гуманитарным кризисом, а десятки тысяч курдов были вынуждены навсегда покинуть свои дома, спасаясь от этнических чисток и насилия.
Таким образом, Анкара планомерно решала задачу геополитического и демографического сдерживания. Создавая вдоль своих границ лояльный и полностью подконтрольный «суннитский пояс», Турция стремилась навсегда разорвать географическую и логистическую связность между курдскими районами Сирии и своими юго-восточными провинциями. Эта стратегия была направлена на полное обнуление курдского проекта: в восприятии турецкого руководства любая форма автономии за границей неизбежно превратилась бы в мощный очаг сепаратизма уже внутри самой Турции, ставя под удар территориальную целостность страны.
Стоит отметить, что на протяжении всего сирийского конфликта между курдскими силами и проиранскими формированиями, такими как «Хезболла» или иракские ополчения, практически не было масштабных прямых столкновений. Это фактическое «состояние холодного мира» объяснялось четким разделением сфер влияния: курды прочно удерживали северо-восток, в то время как силы Ирана сосредоточились на удержании «костяка» Сирии (Дамаск, Хомс, Алеппо) для спасения режима АСАДА.
Ситуативный нейтралитет подкреплялся наличием общих врагов: и для SDF, и для проиранских сил главными угрозами оставались ИГИЛ* и протурецкая оппозиция. Обе стороны прагматично избегали истощения на второстепенных фронтах. На том этапе их стратегические цели не пересекались напрямую: если курды боролись за выживание своей автономии, то Иран был поглощен выстраиванием «шиитского полумесяца». Это позволило им сосуществовать без открытой войны, сосредоточив ресурсы на более приоритетных для себя направлениях.
В этой сложной геополитической мозаике особое место занимал Израиль. Иерусалим исторически питал симпатию к курдскому национальному движению: еще в рамках знаменитой «доктрины периферии», разработанной Давидом БЕН-ГУРИОНОМ, Израиль видел в курдах надежного «неарабского» союзника в самом сердце враждебного региона. В современных реалиях израильское руководство рассматривало автономию Рожавы как критически важный стратегический барьер. По мнению Иерусалима, сильная курдская самооборона была способна перерезать сухопутные артерии «шиитского полумесяца», растянувшегося от Тегерана до Бейрута, тем самым сдерживая иранскую экспансию у границ Средиземноморья.
Израильские лидеры неоднократно призывали мировое сообщество встать на защиту курдов, видя в них умеренную секулярную силу, способную стать заслоном на пути как радикального исламизма, так и иранской экспансии. Для Иерусалима курдский фактор стал своеобразным «естественным союзником» в масштабном противостоянии региональной гегемонии Тегерана.
Сохранение «Сирийских демократических сил» (SDF) рассматривалось Израилем как эффективный инструмент децентрализации и ослабления центральной власти в Сирии. Контроль курдов над восточными провинциями создавал мощную буферную зону, которая критически ограничивала свободу маневра проиранских группировок. Это присутствие фактически перерезало ключевой наземный логистический коридор Ирана, затрудняя его прямой выход к Средиземному морю и укрепление позиций у израильских границ.
Василий ПАПАВА, иранист, эксперт по Ближнему Востоку.
Продолжение следует…
* — террористическая организация, запрещена в РФ
