Начало 2026 года ознаменовалось беспрецедентной эскалацией на Ближнем Востоке, превратившей регион в эпицентр глобального военного противостояния, где столкнулись интересы ведущих мировых держав и амбиции региональных игроков. Затянувшийся конфликт вокруг ядерной программы Тегерана и окончательный провал дипломатических усилий 2025 года создали условия для начала масштабной военной операции США под названием «Эпическая ярость». Эта кампания стала закономерной кульминацией многолетнего санкционного давления на Иран, переросшего в открытую фазу силового принуждения, и явилась прямым логическим продолжением 12-дневной войны 2025 года, которая окончательно разрушила остатки регионального паритета.
Курдский фактор
Данный конфликт, быстро вышедший за рамки привычных точечных авиаударов, преследует амбициозную и крайне рискованную задачу — форсированную смену режима в Иране и полный демонтаж его многослойного регионального влияния. Коалиция стремится использовать инерцию предыдущего столкновения, чтобы не дать Тегерану возможности восстановить поврежденную инфраструктуру и перегруппировать силы.
В центре этой стратегии вновь оказался «курдский фактор», который Вашингтон и Тель-Авив рассматривают как наиболее эффективный сухопутный рычаг для внутреннего подрыва стабильности Исламской Республики.
Василий ПАПАВА
План союзников опирается на создание полноценного «второго фронта» внутри иранских границ, где ключевая роль отводится Коалиции политических сил Иранского Курдистана (CPFIK), выступающей в качестве единого политического представительства мятежных территорий. Это новое объединение сумело консолидировать наиболее боеспособные силы, такие как Демократическая партия Иранского Курдистана (ДПИК) и Партия свободы Курдистана (PAK), обеспечив им доступ к современному вооружению и разведывательным данным. Более того, согласно данным CNN, Центральное разведывательное управление (ЦРУ) уже работает над прямыми поставками современного оружия и средств связи этим формированиям, что фактически переводит их в статус официальных сухопутных союзников коалиции, легализуя участие в глобальном конфликте.
Координация действий этих групп теперь напрямую интегрирована в общую систему управления операцией «Эпическая ярость», что предполагает синхронизацию их выступлений с действиями авиации коалиции. На данном этапе основной расчет делается на паралич внутренних коммуникаций Ирана и молниеносный захват стратегических логистических узлов, связывающих центр с периферией.
Курдские отряды из Ирака, по замыслу стратегов в США, должны выполнить роль «детонатора», способного превратить многолетнюю скрытую напряженность в приграничных регионах в масштабное и неконтролируемое гражданское противостояние. Стратегический замысел Вашингтона заключается в том, чтобы курдские отряды при массированной поддержке авиации проникли в иранские провинции Керманшах и Курдистан, тем самым сковав элитные подразделения Корпуса стражей исламской революции (КСИР) в критический момент конфликта. Этому агрессивному плану противостоит глубоко эшелонированная и мобильная сеть идеологических фильтров, а также жестких военизированных структур, созданная КСИР.
Тегеран заранее подготовился к сценарию внутренней дестабилизации, сделав ставку на децентрализованное управление контртеррористическими операциями. Разработанные ими многоуровневые механизмы контроля и глубокая сеть региональной разведки придают сегодняшнему противостоянию особую остроту: курдским бойцам придется столкнуться не со статичными линиями обороны, а с высокомобильными спецподразделениями, ориентированными на мгновенную изоляцию очагов восстания и их оперативную ликвидацию в условиях тотального информационного контроля.
Иран уже нанес серию превентивных ударов баллистическими ракетами по курдским базам в Ираке, ясно дав понять: любая попытка внутренней дестабилизации будет пресечена с той же жестокостью, что и в прошлые десятилетия, демонстрируя готовность к тотальной войне на своей территории, не считаясь с сопутствующими потерями.
Этот отсыл к историческому опыту подавления восстаний не случаен — именно в нем кроется ключ к пониманию того, почему нынешний курс Тегерана столь бескомпромиссен.
Данная стратегия прямо перекликается с наиболее драматичными страницами иранской истории: в 1979 году, сразу после свержения шахского режима и возникновения вакуума власти, Иранский Курдистан использовал момент для решительной борьбы за автономию. Масштабное восстание, вспыхнувшее в марте 1979 года, продолжалось до 1983 года и было подавлено силами новосозданной Исламской Республики с беспрецедентной жесткостью, что стоило жизни тысячам курдов. Именно в тот период, на переходном этапе между роспуском шахской службы госбезопасности САВАК и формированием КСИР, Тегеран апробировал те методы борьбы с этническим сепаратизмом, которые он готов применить и сегодня, в условиях военной операции США и Израиля. В текущих условиях формирования CPFIK трансформировались в фактор стратегической неопределенности, создавая угрозу открытия второго фронта в момент предельного напряжения иранской государственной машины.
Однако за этой внешней поддержкой со стороны Запада, которую получают сегодня курдские формирования, скрывается холодный прагматизм, который сами курды уже испытали на себе в прошлом: для Белого дома они представляют собой не столько субъект освобождения, сколько стратегический «расходный материал» в большой войне, который в критический момент должен обеспечить сковывание иранских сухопутных сил. Этот расчет подразумевает, что курдская кровь станет ценой, которую Вашингтон готов заплатить за дестабилизацию тыла противника без ввода собственных сухопутных войск.
Такой подход обнажает горькую реальность Realpolitik, где судьба малых этнических групп становится лишь предметом торга глобальных игроков для достижения масштабных геополитических целей.
Чтобы осознать, почему этот сценарий кажется столь знакомым и какие фатальные угрозы он несет самим курдам, необходимо оглянуться на их многолетние взаимоотношения с великими державами, где периоды «союзничества» неизменно сменялись резким пересмотром интересов в угоду геополитической конъюнктуре.
Народ без государства
История курдского вопроса является одним из самых наглядных примеров того, как этнический фактор превращается в инструмент давления. Разделенные между Турцией, Ираном, Ираком и Сирией, курды не раз использовались великими державами и региональными режимами для того, чтобы создавать неразрешимые проблемы правительствам этих стран. При этом внешняя поддержка всегда носила ситуативный характер — она никогда не была обусловлена искренним желанием удовлетворить национальные чаяния курдского народа. Эта закономерность прослеживается на протяжении всего новейшего времени, начиная с середины XX века, когда курды впервые оказались в фокусе большой геополитики.
В сентябре 1941 года, используя в качестве официального предлога прогерманские симпатии шаха Реза ПЕХЛЕВИ и присутствие в стране немецких агентов, СССР совместно с Великобританией ввел войска в Иран для обеспечения безопасности коридора ленд-лиза. Однако за формальными поводами скрывались долгосрочные геополитические интересы. Из-за опасений усиления влияния Турции и Запада, а также желания создать пояс дружественных государств у своих южных границ, Советский Союз не спешил выводить контингент после завершения мировой войны. Именно этот созданный внешним присутствием политический вакуум дал толчок созданию этнических автономий, которые выполняли для Москвы роль оборонительного буфера. Эта историческая модель санитарного кордона из лояльных этносов просматривается и в современных планах коалиции 2026 года, стремящейся окружить Тегеран кольцом нестабильности.
В январе 1946 года в зоне советской оккупации была провозглашена Мехабадская республика — первая в новейшей истории курдская республика под протекторатом СССР. Поддержка курдских сил была направлена на ослабление центрального шахского правительства в Тегеране и подрыв влияния стоящих за ним британских интересов. Фактически Москва использовала Мехабад как инструмент политического торга для изменения баланса сил в регионе.
Однако, как только Советский Союз получил от иранского руководства обещание выгодных нефтяных концессий, он прекратил поддержку проекта. После вывода советских войск в 1946 году вывела войска, шахская армия без труда ликвидировала молодое курдское образование, что стало важным уроком для Тегерана: жесткий контроль внутренней целостности стал для него безусловным приоритетом. Этот быстрый коллапс выявил фатальную зависимость курдских структур от внешней конъюнктуры: без прямой поддержки советских войск идеологическая основа республики оказалась бессильна перед регулярной армией. Лидер иракских курдов Мустафа БАРЗАНИ, сражавшийся в Мехабаде, был вынужден бежать в СССР.
Это наглядно демонстрирует, что курдская субъектность в Большой игре всегда была производной от интересов сверхдержав и выступала в роли временного тактического ресурса.
Ликвидация Мехабада и последующее изгнание БАРЗАНИ заложили основу трагического архетипа курдской борьбы, где за кратким периодом внешнего признания неизменно следует эпоха жестоких репрессий, как только великие державы договариваются о перераспределении сфер влияния.
После краха Мехабадской республики Москва перенесла акцент на Ирак, где в 1950-х годах активно поддерживала курдское движение против пробританской монархии ХАШИМИТОВ. Для Кремля это было стратегическим рычагом для ослабления королевского режима западной ориентации. Однако ситуация в корне изменилась, когда внутренние потрясения в самом Ираке превратили вчерашнего противника Москвы в её потенциального союзника. С военным переворотом 1958 года, когда иракская монархия была свергнута и к власти в Багдаде пришел сначала генерал Абдель Керим КАСЕМ, а позже партия «Баас» во главе с Саддамом ХУСЕЙНОМ, Москва радикально изменила свои приоритеты.
Прагматичная логика диктовала новые условия: поскольку революционные правительства выбрали социалистический вектор развития, альянс с центральной властью Багдада стал для Кремля несравненно важнее курдских устремлений. В этот момент национальные интересы курдов окончательно превратились в разменную монету, а Москва перестала видеть смысл в ослаблении своего ключевого арабского союзника.
В этот период шахский Иран стремился использовать курдское движение для давления на Ирак. СССР, выступая посредником, содействовал подписанию «Мартовского манифеста» 1970 года, однако эта пауза оказалась лишь этапом накопления сил. Переход к силовому сценарию стал возможен, когда Багдад обеспечил себе мощный тыл: подписание Договора о дружбе и сотрудничестве с СССР в 1972 году и масштабные поставки советской авиации и бронетехники создали у иракского руководства чувство неуязвимости.
Получив эти военно-политические преференции, баасистское правительство фактически дезавуировало прежние обещания и начало принудительную арабизацию нефтеносных районов, таких как Киркук. Москва, заинтересованная в сохранении стратегического плацдарма и нефтяном партнерстве, предпочла дистанцироваться от действий Багдада. В итоге, когда в 1974 году восстание возобновилось, советская поддержка была полностью на стороне центрального правительства, а курдское движение в очередной раз оказалось заложником глобального противостояния
Подобный подход, продиктованный жесткой логикой государственных интересов, вынудил курдские организации искать новую опору на Западе, надеясь на более устойчивое партнерство. Однако, как показала история, смена стратегического куратора не повлекла за собой изменения их политической судьбы.
Прекращение поддержки курдов в Ираке в середине 1970-х годов было обусловлено прагматичным пересмотром региональных приоритетов их основных спонсоров, что привело к одной из самых рациональных, но фатальных для курдского движения сделок в истории. В марте 1975 года в Алжире Саддам ХУСЕЙН и иранский шах Мохаммед Реза ПЕХЛЕВИ подписали соглашение о разделе пограничной реки Шатт-эль-Араб. Ради подавления курдского сопротивления Ирак пошел на территориальные уступки, в то время как Иран в обмен на этот дипломатический выигрыш обязался немедленно прекратить помощь иракским курдам.
Эта Алжирская сделка стала классическим примером того, как региональные оппоненты находят компромисс против курдского фактора, если он начинает угрожать их интересам.
Для сегодняшнего Ирана этот опыт является фундаментом стратегии выживания: Тегеран рассчитывает, что как только цена конфликта для США станет чрезмерной, курдские союзники коалиции снова окажутся за рамками актуальной повестки в силу очередного витка договоренностей. Техническая реализация этого отказа выглядела особенно болезненно, учитывая масштаб предшествующего сотрудничества. До этого момента шахский Иран и США активно подпитывали восстание Мустафы БАРЗАНИ, используя отряды «Пешмерга» как эффективный инструмент для ослабления просоветского режима в Багдаде. В этой схеме иранская граница служила жизненно важной артерией, через которую в курдские горы поступали ресурсы для ведения затяжной войны на истощение. Особая роль отводилась шахской разведке САВАК, которая не просто снабжала формирования разведданными, но фактически превратила курдское сопротивление в филиал своей региональной сети, полностью лишив его политической автономности.
В результате, когда территориальный спор за Шатт-эль-Араб был урегулирован, отлаженный механизм помощи был мгновенно демонтирован, а курды — без колебаний принесены в жертву ради закрепления достигнутых договоренностей. Наступление иракской армии продолжалось безостановочно, в то время как Иран и Турция плотно закрыли свои границы, превращая Иракский Курдистан в гигантский котел. Панику среди гражданского населения усиливало и то, что Турция начала передавать беженцев иракской стороне, за чем следовали немедленные карательные меры. В горах десятки тысяч человек оказались в ловушке без продовольствия и медикаментов.
Эта трагедия 1975 года стала наглядным прообразом того, что может произойти в 2026 году, если внешние союзники по операции «Эпическая ярость» решат договориться с Тегераном за спиной курдов.
Финальный удар по сопротивлению был нанесен не на поле боя, а в штаб-квартире курдского руководства, куда вчерашние покровители явились уже в роли ликвидаторов движения. 15 марта представитель САВАК явился в Хаджи-Омран и предъявил БАРЗАНИ жесткий ультиматум: немедленное прекращение борьбы под угрозой прямого военного вмешательства Ирана против самих же курдов. Оказавшись в полной изоляции, БАРЗАНИ обратился за помощью к США, однако Вашингтон, следуя стратегии КИССИНДЖЕРА, рассматривавшего курдское движение исключительно как временный рычаг давления на Багдад, оставил этот запрос без ответа. Для американской дипломатии того периода тайные операции были инструментом дестабилизации противников, а не обязательством по защите союзников. На этом фоне БАРЗАНИ был вынужден капитулировать и просить убежища в Иране, фактически признав крах дела своей жизни.
Таким образом, Алжирское соглашение 1975 года продемонстрировало уязвимость курдского движения перед лицом крупной дипломатии: передача нескольких километров водной границы реки Шатт-эль-Араб оказалась для региональных игроков более весомым аргументом, чем «долгосрочные обязательства» перед союзниками. Этот эпизод закрепил за курдами репутацию силы, чьи интересы регулярно приносятся в жертву геополитической целесообразности, что внесло элемент системного недоверия в их отношения с внешними центрами силы.
Для современных лидеров CPFIK этот исторический прецедент остается фактором риска: любой союз с крупными игроками воспринимается как временное совпадение интересов, способное завершиться в тот момент, когда затраты на поддержку превысят выгоду от очередного регионального компромисса.
В сложной системе ситуативных альянсов и смены политических векторов особое место занимал Израиль, для которого курдский вопрос стал важным элементом доктрины «периферийного союза».
Для Тель-Авива поддержка курдов была эффективным способом сковать силы враждебного Багдада и найти внутри арабского мира союзника, не присоединявшегося к общему антиизраильскому фронту. Израиль обучал «Пешмерга» и поставлял оружие, рассматривая их как естественный барьер против панарабизма. Сотрудничество израильских спецслужб и шахской разведки САВАК на курдском полигоне было одним из самых результативных альянсов того времени, где прагматизм полностью перекрывал любые этнические и религиозные различия. Однако, несмотря на риторику о «естественном союзе», Израиль действовал в строгой координации с шахским Ираном. Как только шах заключил сделку с ХУСЕЙНОМ, израильская помощь также мгновенно прекратилась, подчинившись общей логике региональной стабильности.
Это еще раз подтвердило, что интересы государств-покровителей всегда стоят выше выживания «прокси-акторов», и этот урок оказался универсальным для всех внешних сил, вовлеченных в курдский вопрос.
«Разменная монета» в Большой игре
Та же логика, с теми же трагическими последствиями, проявилась и в современной Сирии, где история вновь описала циничный круг, подтверждая неизменность геополитических алгоритмов. Сирийские курды, создавшие в ходе многолетней гражданской войны автономный регион и мощные формирования «Сирийские демократические силы» (СДС), долгое время выступали ключевым наземным союзником Вашингтона в ликвидации ИГИЛ. Это партнерство во многом напоминало иракский опыт 1970-х годов, когда «Пешмерга» была форпостом западных интересов, однако сирийский кейс оказался еще более драматичным из-за сложного переплетения интересов множества акторов.
Фундамент этой геополитической конструкции начал закладываться еще в 2003 году, когда после падения Саддама ХУСЕЙНА Иракский Курдистан получил широкие конституционные преференции. Вашингтон способствовал этой федерализации, стремясь сохранить косвенный контроль над Багдадом, однако успех породил у курдского руководства фатальную иллюзию долгосрочной стабильности. Напряженность перешла в фазу открытого противодействия в сентябре 2017 года после референдума о независимости в Иракском Курдистане. Несмотря на поддержку населения, плебисцит вызвал яростную реакцию: Турция и Иран, мгновенно отбросив прежние разногласия, выступили единым фронтом, перейдя к блокаде границ и поддержав силовой возврат Киркука под контроль Багдада. Запад в интересах глобальной стабильности вновь выбрал тактику молчаливого невмешательства, предопределив сценарий, который позже в еще более жесткой форме развернулся на территории Сирии.
Радикальный поворот в американской стратегии произошел после стремительного падения режима Башара АСАДА и перехода власти в Дамаске к широкой оппозиционной коалиции, ключевую роль в которой заняло движение «Хайят Тахрир аш-Шам» (ХТШ) под руководством Ахмеда аш-ШАРАА. Формирование переходного правительства под эгидой этой структуры поставило Вашингтон перед необходимостью пересмотра своих обязательств перед курдскими союзниками. Риторика Вашингтона изменилась практически мгновенно, отражая стремление адаптироваться к новой реальности и избежать конфронтации с обновленным центром силы. Курдская автономия, бывшая ценным активом в эпоху хаоса, стала обузой для США в период формирования новой государственной вертикали. Спецпосланник Том БАРРАК прямо заявил, что эпоха привилегированного партнерства завершилась, фактически поставив курдов перед ультиматумом: раствориться в системе или остаться в полной изоляции.
Признав новую сирийскую власть, Вашингтон де-факто признал доминирование турецких интересов в регионе, отдав предпочтение сохранению системного союза с Анкарой в ущерб поддержке своих прежних союзников на местах. Трагедия Рожавы стала зеркальным отражением краха Мехабада, только в роли «сдающей» стороны на этот раз выступил не Кремль, а Белый дом. Логическим завершением этого давления стал январь 2026 года, когда под мощным внешним воздействием между Дамаском и СДС было подписано вынужденное соглашение об интеграции. Согласно документу, курдские отряды начали поэтапное вхождение в состав национальной армии, а правительство взамен признало их культурные права, что фактически поставило точку в масштабном эксперименте по созданию Рожавы под внешним покровительством.
Этот болезненный прецедент сегодня служит тревожным сигналом для иранских курдов из CPFIK, наглядно демонстрируя, как быстро гарантии безопасности превращаются в принуждение к капитуляции. Даже Иракский Курдистан в условиях активной фазы операции коалиции «Эпическая ярость» оказывается в крайне шатком положении, подтверждая, что в логике глобальной перекройки границ западная поддержка остается лишь временным тактическим инструментом.
Все эти события еще раз подтверждают ту трагическую закономерность, которая наметилась еще во времена Мехабада и Алжирского соглашения: на большой геополитической шахматной доске этнические автономии — лишь временные фигуры, которыми в конце партии легко жертвуют ради получения позиционного преимущества.
«О, грабли, снова я»
На фоне этой исторической ретроспективы становится очевидным, что новый и наиболее рискованный этап использования курдского фактора разворачивается именно сейчас на иранском направлении. Данный процесс выступает логическим продолжением многолетней стратегии внешнего давления на Исламскую Республику. Речь идет о попытке Вашингтона дестабилизировать внутриполитическую ситуацию в Иране, где этническим группам, в частности иранским курдам, отводится роль авангарда в новой фазе гибридного противостояния. В отличие от сирийского или иракского сценариев, здесь ставка делается на синхронизацию внутреннего протестного потенциала с внешним силовым воздействием, что должно спровоцировать системный кризис управления. После начала операции «Эпическая ярость» Вашингтон резко активизировал контакты с курдскими группировками, стремясь превратить этническую самобытность региона в инструмент военного прорыва.
Президент Дональд ТРАМП провел переговоры с лидерами Иракского Курдистана — Масудом БАРЗАНИ и Бафелем ТАЛАБАНИ, а также с руководителем Демократической партии Иранского Курдистана (ДПИК) Мустафой ХИДЖРИ. Эти встречи закрепили за курдами роль главного сухопутного союзника коалиции, фактически превращая их горы в стартовую площадку для наступления на Тегеран, несмотря на все риски повторения «алжирского сценария».
Однако успех этого плана вызывает серьезные сомнения у экспертов, и эти сомнения уходят корнями в ту самую историческую закономерность, которая была прослежена выше. Несмотря на то, что численность иранских курдов достигает 8–10 млн человек, их оппозиционные организации остаются малочисленными, разобщенными и лишены поддержки широких слоев населения. Внутренние противоречия и отсутствие единой платформы с другими политическими силами Ирана делают курдский фактор уязвимым для ответных действий Тегерана.
Еще более важен фактор иранских азербайджанцев — самой влиятельной этнической группы страны, которая не поддерживает сепаратистские настроения. Современный Иран стоит на фундаменте прочного персидско-азербайджанского альянса: представители этой группы полностью интегрированы в высшую политическую, экономическую и военную иерархию.
Символом и гарантом этого единства выступает новый Высший руководитель Ирана Моджтаба ХАМЕНЕИ, чьи азербайджанские корни окончательно цементируют лояльность этой группы режиму. Для азербайджанской элиты Иран является собственным государством, а любой курдский сепаратизм воспринимается как прямая угроза, особенно в контексте застарелых территориальных споров в провинции Западный Азербайджан. Следовательно, курдское восстание для них — это не шанс на общее освобождение, а риск региональной дестабилизации. Тегеран виртуозно использует этот внутренний этнический баланс для укрепления устойчивости системы, фактически изолируя курдское движение внутри страны. Именно это внутреннее единство обуславливает то, что любая попытка курдских группировок изменить реальность при поддержке Запада заранее обречена на социальный вакуум.
Любое вторжение извне, даже под лозунгами освобождения, будет воспринято большинством населения как иностранная интервенция. Это может вызвать обратный эффект — консолидацию общества вокруг Тегерана перед лицом внешней угрозы, превращая «освободителей» в глазах иранцев в обычных прокси-агрессоров.
Стратегия Вашингтона, основанная на «войне чужими руками», в таком многонациональном обществе крайне опасна: она способна спровоцировать гражданскую войну такого масштаба, контролировать которую не смогут даже сами инициаторы. В конечном итоге это рискует превратить курдские территории в зону бесконечного хаоса без каких-либо гарантий достижения политической субъектности.
История вновь повторяется, и в этом повторении — вся ее трагическая суть: курды в очередной раз оказались в эпицентре геополитического пожара, где «союзничество» с великими державами может обернуться очередным горьким разочарованием.
На этом фоне вновь оживает старая курдская пословица: «У нас нет друзей, кроме гор». Исторический цикл, замыкающийся между трагедией Мехабада и событиями 2026 года, рождает стойкое ощущение, что на великой шахматной доске единственной постоянной и реальной опорой курдского народа по-прежнему остаются лишь неприступные хребты Загроса.
Василий ПАПАВА, эксперт по Ближнему Востоку.
Авторская версия на грузинском языке доступна на портале Geo First.
