(Продолжение. Начало см. здесь.)
Геополитический ландшафт Сирии претерпел радикальную трансформацию в декабре 2024 года, когда многолетний режим Башара АСАДА окончательно пал. Этот исторический перелом стал возможен благодаря стремительному и скоординированному наступлению группировки «Хайят Тахрир аш-Шам» (ХТШ) под руководством Ахмеда аш-ШАРАА, более известного как Абу Мухаммад аль-ДЖУЛАНИ.
Несмотря на падение диктатуры, курдский политический спектр встретил эти перемены с глубокой тревогой и осторожностью. Для Рожавы исчезновение привычного, пусть и враждебного, центра силы в Дамаске означало вступление в полосу полной неопределенности, где на смену старому режиму пришли силы, чьи взгляды на курдскую автономию и светское устройство общества остаются крайне неоднозначными.
Несмотря на то что падение баасистского режима теоретически открывало путь к признанию прав курдов, суровая реальность оказалась гораздо мрачнее. Новое переходное правительство во главе с Ахмедом аш-ШАРАА, пользующееся мощной поддержкой Анкары, видит в Сирийских демократических силах (SDF) не партнеров, а экзистенциальную угрозу единству страны. В ходе масштабного январского наступления правительственные войска уже взяли под контроль провинции Ракка и Дейр-эз-Зор, включая стратегические нефтяные месторождения, что лишило автономию ее экономического фундамента.
Курдская администрация была вынуждена пойти на тяжелые уступки, подписав под давлением соглашение об интеграции своих формирований в новую сирийскую армию на индивидуальной основе. Влияние Анкары на Дамаск лишь усиливает опасения: авторитарный централизм АСАДА сменяется новой жесткой системой, которая при поддержке Турции нацелена на полную ликвидацию любых зачатков курдского самоуправления.
Сегодня автономия Рожавы находится в шаге от фактического исчезновения как политического субъекта, а будущее курдского народа в Сирии вновь оказывается в заложниках у большой геополитической игры.
Через поддержку администрации аш-ШАРАА Турция целенаправленно стремится к «легитимному» демонтажу курдской автономии в рамках нового государственного устройства Сирии. Стратегический расчет Анкары заключается в том, чтобы окончательно снять курдский вопрос с международной повестки и превратить его в сугубо внутриполитическую проблему Дамаска. Это позволяет Турции, с одной стороны, избежать обвинений в прямой военной агрессии, а с другой — руками нового сирийского руководства ликвидировать курдское политическое образование у своих границ.
Переговоры об интеграции SDF в новые государственные структуры на протяжении месяцев не давали результатов, что в начале 2026 года привело к открытому вооруженному противостоянию. Силы аш-ШАРАА, получив значительную поддержку от части арабских племен, развернули активное наступление на позиции «Сирийских демократических сил». Их приоритетными целями стали стратегические нефтяные месторождения и ключевые города, что направлено на полную экономическую изоляцию курдов и уничтожение их ресурсной базы.
Особенно критическая ситуация сложилась в провинции Дейр-эз-Зор. Здесь Дамаск эффективно использует этническую напряженность как оружие, играя на недовольстве местных арабских племен курдским правлением. Это позволяет новой власти успешно ослаблять оборонительные рубежи SDF изнутри, провоцируя восстания и дезорганизацию в рядах курдских формирований.
В итоге, к середине января 2026 года ситуация достигла критической точки. Под массированным военным и дипломатическим давлением руководство SDF было вынуждено пойти на подписание 14-пунктового соглашения, которое фактически ставит точку в истории Рожавы. Согласно достигнутым договоренностям, курдские формирования подлежат индивидуальной интеграции в состав новой сирийской армии, а провинции Ракка и Дейр-эз-Зор, включая все нефтяные активы, полностью переходят под контроль Дамаска. Для курдской автономии это означает утрату политической субъектности и переход к статусу культурно-лингвистического меньшинства в рамках жестко централизованного государства, выстраиваемого аш-ШАРАА при поддержке Анкары.
По состоянию на январь 2026 года совместная стратегия Дамаска и Анкары направлена не на физическое уничтожение курдского народа, а на полную ликвидацию Рожавы как политического и военного проекта.
Ахмед аш-ШАРАА мастерски сочетает военное давление с тактикой «мягкой силы»: на риторическом уровне он официально признает курдский язык и культурные права, однако одновременно с этим выдвигает ультиматум о полном разоружении SDF и передаче всех стратегических ресурсов под контроль центра.
Такой подход призван спровоцировать раскол внутри курдского общества. Дамаск стремится создать опасную иллюзию: якобы сохранение этнической идентичности возможно и без политической субъектности или собственной армии. В реальности же демонтаж SDF означает устранение единственного реального гаранта самоуправления, что неизбежно приведет к полной политической аннексии курдских регионов новым режимом.
В этих условиях предлагаемая Дамаском «культурная автономия» — не более чем инструмент для изоляции курдской элиты. Главная цель этой инициативы — навсегда отрезать курдское движение от нефтяных месторождений и водных ресурсов, которые составляли экономический хребет Рожавы, и превратить некогда мощный субъект в бесправную провинцию.
В этом контексте Турция активно лоббирует и гарантирует, чтобы в новой Сирии не возникло никаких действенных форм децентрализации или реального местного самоуправления. Таким образом Анкара окончательно закрывает вопрос о создании любого жизнеспособного курдского государственного образования у своих границ. Главное и общее стремление Анкары и Дамаска — полный роспуск курдской автономии. Их цель состоит в том, чтобы курды отказались от собственной армии и превратились в обычных граждан единого государства, полностью лишенных особого политического статуса.
Эта трансформация означает намеренную «деполитизацию» курдского вопроса. Курдам могут позволить сохранить фольклор и родную речь, но их лишат любых рычагов влияния на региональную безопасность или распределение национальных богатств. Фактически мы наблюдаем исторический прецедент, в котором Турция и постасадовская Сирия находят общий язык на почве нейтрализации «курдской угрозы». Данная стратегия направлена на окончательную ликвидацию SDF как военной структуры, что должно навсегда исключить риск возрождения новой волны курдского национализма в будущем.
В январе 2026 года передача стратегических нефтяных месторождений — включая такие ключевые объекты, как Аль-Омар, Коноко и Суфиян — под управление Центрального банка Сирии коренным образом изменила экономический ландшафт страны. Власть Ахмеда аш-ШАРАА незамедлительно прекратила многолетнюю практику обменной торговли с курдами и официально объявила все природные ресурсы исключительной государственной собственностью, которая, согласно новой риторике, «ранее была незаконно захвачена и эксплуатировалась».
С этого момента доходы от продажи углеводородов полностью аккумулируются в Дамаске. Формально эти средства направляются на общее восстановление страны, однако на деле бывшие автономные районы оказались в полной зависимости от прямых бюджетных вливаний из центра. Фактически Дамаск осуществил жесткую централизацию ресурсов, что нанесло сокрушительный удар по финансовому суверенитету курдского самоуправления. Утрата экономических рычагов заставила руководство SDF пойти на уступки не только в военных, но и в административных вопросах: выплата зарплат, реализация социальных программ и поддержание инфраструктуры теперь полностью зависят от политической воли администрации аш-ШАРАА.
С упразднением курдской автономии Турция окончательно закрепила за собой роль главного архитектора новой сирийской государственной модели. Анкара практически исключила участие курдов как независимого политического субъекта в будущем управлении страной. Однако процесс принудительного разоружения «Сирийских демократических сил» (SDF) натолкнулся на острое сопротивление радикальных крыльев курдского движения. Это принесло в регион не долгожданную стабильность, а локальные очаги партизанской войны, что ставит север Сирии перед угрозой многолетней дестабилизации.
Решающим фактором в этом процессе стала позиция Соединенных Штатов. Вашингтон, который на протяжении многих лет выступал ключевым союзником SDF, в текущем кризисе занял позицию стороннего наблюдателя.
Спецпосланник США Том БАРРАК прямо заявил, что миссия SDF «в основном исчерпана», поскольку новое правительство Сирии официально присоединилось к Глобальной коалиции по борьбе с ИГИЛ*. Это геополитическое отступление США стало фатальным ударом для курдской стороны: Рожава потеряла своего единственного международного гаранта, который ранее удерживал альянс Турции и Дамаска от окончательного уничтожения проекта курдской автономии.
Этот шаг со стороны США воспринимается международными наблюдателями как прагматичное, но крайне циничное решение, особенно учитывая огромные жертвы, понесенные курдами в борьбе с терроризмом — тысячи погибших бойцов и полностью разрушенную инфраструктуру региона. Подобная «реалполитика» Вашингтона наглядно демонстрирует, что курдский фактор для США был лишь временным инструментом для выполнения конкретной тактической задачи, по завершении которой союзнические обязательства были аннулированы.
В то же время США стремятся любой ценой предотвратить восстановление иранского влияния в новой Сирии. В нынешней конфигурации Белый дом рассматривает фигуру Ахмеда аш-ШАРАА как ключевого гаранта, который не допустит возвращения в страну поддерживаемых Тегераном шиитских группировок и сохранит дистанцию от оси сопротивления. В этой большой геополитической игре, где главной целью является окончательный разрыв иранского «шиитского полумесяца», курдский вопрос для Вашингтона стал второстепенным и был практически полностью вытеснен из сферы американских стратегических интересов.
Ярким прецедентом использования курдского вопроса в качестве геополитического инструмента стал еще Советский Союз, который сразу после окончания Второй мировой войны активно применял курдский национализм против Ирана.
В 1946 году при прямой поддержке Москвы и под прикрытием Красной армии на территории Ирана была провозглашена Мехабадская республика. Для Советского Союза это образование служило плацдармом для давления на Тегеран, однако, как только Иосиф СТАЛИН получил от Ирана необходимые обещания, связанные с нефтяными концессиями, Кремль оставил курдский проект на произвол судьбы. Вывод советских войск привел к быстрому коллапсу Мехабада и казни его руководства.
Эта историческая практика позже отразилась и в политике Тегерана. В частности, подобное использование «курдской карты» находит историческую параллель с событиями 1960–1970-х годов, когда иранский шах активно применял курдский фактор для ослабления своего регионального соперника — баасистского Ирака.
В тот период, когда Багдад считался союзником Москвы и главной угрозой для Тегерана, режим шаха установил тесный стратегический альянс с курдскими повстанцами Мустафы БАРЗАНИ. Это сотрудничество было интегрировано в широкую разведывательную сеть, где иранская спецслужба САВАК обеспечивала логистику и поставки оружия, а израильская «Моссад» снабжала курдов военными инструкторами и разведданными.
Для иранского шаха Мохаммед Реза ПЕХЛЕВИ курды представляли собой не полноценных партнеров, а эффективный инструмент для истощения иракской армии, и все это завершилось Алжирским соглашением 1975 года: как только Тегеран получил от Багдада желаемые территориальные уступки, он мгновенно прекратил помощь курдам и оставил их в полном одиночестве перед репрессивной машиной баасистского режима.
Такая инструментализация курдского фактора в региональных геополитических сделках напрямую отразилась и на стратегии Израиля, для которого курды на протяжении десятилетий были ключевым звеном «периферийной доктрины».
Однако в постасадовской обстановке 2026 года Иерусалим оказался перед сложной дилеммой: несмотря на традиционные симпатии к курдам, ему пришлось адаптироваться к новой реальности, в которой ведущей силой в Сирии стала ХТШ. Потеря курдской автономии лишила Израиль единственного надежного неарабского этнического союзника во внутреннем пространстве Сирии.
На фоне этой утраты Иерусалим вынужден извлекать прагматическую выгоду из новой реальности: усиление контроля на границах со стороны Ахмеда аш-ШАРАА при поддержке Турции временно затруднило активность иранских группировок. Для Израиля это своеобразный «бритвенный мост» — балансирование между усилением радикальных суннитских сил и сдерживанием иранской экспансии. Соответственно, если крах курдского проекта является стратегическим отступлением, то ограничение активности проиранских сил на данном этапе воспринимается как своеобразная компенсация.
Эта ситуация существенно укрепляет позиции Анкары и Дамаска, однако в то же время создает благоприятную почву для активизации скрытого сопротивления или экстремистских группировок в нестабильных районах. Особую опасность представляет судьба тысяч радикальных боевиков, которые ранее содержались в тюрьмах и лагерях под контролем курдских сил.
Особенно критическим является вопрос лагеря Эль-Холь, поскольку передача контроля новой власти создает дополнительные риски: существует реальная опасность, что в условиях административного вакуума или недостаточного надзора элементы ИГИЛ* смогут провести реорганизацию или массовый побег, что поставит регион перед лицом новой волны терроризма.
Курдский фактор эволюционировал от надежды на сохранение автономии к вынужденному слиянию с центральной властью. Эта трансформация ярко подчёркивает хрупкость геополитических альянсов в постасадовской Сирии: сила, которая на протяжении лет считалась главным партнёром Запада, менее чем за месяц оказалась за пределами интересов глобальных игроков. Произошедшее в очередной раз подтвердило: без твердых международных гарантий локальные автономные проекты остаются крайне уязвимыми при столкновении интересов региональных государств.
Василий ПАПАВА, иранист, эксперт по Ближнему Востоку.
Авторская версия на грузинском языке доступна на портале Geo First.
* — террористическая организация, запрещена в РФ
